«Мы все бэтмены. Чертовы гребаные бэтмены»

[caption id="attachment_167220" align="aligncenter" width="845"] Фото: фейсбук Светланы Анохиной[/caption] Главреду дагестанского сайта «Даптар» Светлане Анохиной пришлось уехать из России: полиция отказалась завести уголовное дело на человека, который угрожал ей убийством. Аноним позвонил и сказал Светлане, человеку, широко известному в Дагестане, что у него есть «указание разобраться со всеми феминистками». Сайт «Даптар» пишет о правах женщин на Северном Кавказе, в том числе на такие сложные темы, как женское обрезание и семейное насилие. Анохина также является одной из основательниц группы «Марем», которая помогает попавшим в сложную ситуацию женщинам — оказывают юридическую и психологическую помощь, а также эвакуируют их с Кавказа. «Новой газете» Анохина рассказала о том, почему она уехала, насколько сложно защищать права женщин на Кавказе, и когда она вернется в Россию. — Одно интервью с вами называется: «Горжусь, что я — позор Дагестана». Понятно, что это ирония, но расскажите, что вы имели в виду? — Меня пару раз так называли, а я очень люблю перехватывать якобы обидные прозвища и носить их с гордостью, как медали. Это же красиво звучит — «Главный позор Дагестана». Здорово! Такой симпатичный и веселый главный позор. — А люди, которые вас так называют, что имеют в виду? — Это какое-то коллективное и малосознательное, которое включает туда все. Например, больше всего людей триггерит, что я курю и не прячусь при этом в туалете, как положено дагестанской женщине. Еще я позволяю себе говорить достаточно резко по тем темам, которые меня волнуют, и не смущаюсь присутствия начальства или мужчин. Мужчины у нас матерятся, особенно в соцсетях, совершенно дичайшим образом. Но они же матерятся за правду, они матерятся за нравственность, за традиции и устои. А я, сволочь такая, просто так. Потому что злая. Что еще? Я проталкиваю фемповестку. Я говорю, что женщина имеет право распоряжаться своим телом. То, что я писала о женском обрезании — на «Даптаре» в августе 2016 года, вышла, пожалуй, первая публикация в российских СМИ на эту тему. То есть я затрагиваю темы, которые женщина, которую представляют скромной, тихой и нежной, не должна затрагивать. Вообще я не вписываюсь в общее сладенькое представление о кавказской женщине, хотя у меня есть кавказская кровь — я по маме армянка. В общем, я позорю Дагестан на каждом шагу (смеется) своими высказываниями, по мнению своих, скажем так, соплеменников слишком резкими. — Угрозы ведь вам и раньше поступали? — Да, конечно. Жить в Дагестане и как-то немножечко говорить прилюдно, как-то обозначать себя и выступать по поводу каких-то общественно важных вопросов — это уже значит подпадать под категорию людей, которым будут рассылаться угрозы. Но угрозы бывают разные. Угрожают нам всем постоянно. «Я тебя найду, я тебя поймаю» я слышу с детских лет, просто потому, что родилась в Махачкале. Но они никогда не осуществлялись, поэтому у меня притуплено чувство бдительности — я на них серьезно не реагирую. Было, пожалуй, два случая, когда я испугалась, да и то задним числом, когда мне объяснили, что происходило за кулисами, где мне не видно. Я человек достаточно легкомысленный и не продумываю глубоко свои поступки и свои реплики. Я очень эмоциональна. — А что за случаи? — Первый случай был, когда я в 2004 году написала колонку о Рамзане Кадырове. Ко мне где-то через неделю подошел человек, похлопал меня по плечу и сказал: «Успокойся, я все уладил». Я сказала: «Что ты уладил, господи! А что было что улаживать?» Он сказал, что колонка была прочитана серьезными людьми, велись разговоры. Я человеку сказала, что он бестолочь, что на это не надо реагировать серьезно, но тогда я испугалась. Ну а кто бы не испугался? Но это было задним числом, и мне не пришлось менять свою жизнь. — Сейчас бы пришлось извиняться. — Да, я уже примеряю себя к беговой дорожке, присматриваю подходящий спортивный костюм. Второй случай был похуже: публикация на сайте «Джамаат шариат» (террористическая группировка, входившая в состав «Имарат Кавказ», организации, запрещенной в РФ. — Ред.), где я прямо была названа врагом. Я в этом очень плохо ориентируюсь. Мне скинули ссылку, и я с удивлением обнаружила свое имя перед тогдашним нашим мэром Саидом Амировым. Сейчас этот сайт запрещенн, и его уже не существует, как, по-моему, и людей, которые его вели. Но и тогда я не осознавала серьезности и долго хихикала, пока мне не посоветовали немножко помолчать. — Так, а сейчас что-то кардинально более серьезное произошло? — Нет, я так не считаю. Я серьезно и к этой истории не отнеслась, но разозлилась и написала заяву в МВД об угрозе. У нас ребята считают, что угрожать человеку — это запросто, что это шутка. Я решила, что неплохо было бы показать, что это уголовно наказуемо, потому что в связи с моей активистской деятельностью в зоне моей ответственности есть масса молодых девушек и женщин, которым постоянно угрожают. Они боятся и не понимают, как вообще с этим бороться. Я думала, что чувака сейчас примерно накажут, отшлепают по жопе, и можно будет об этом рассказать как о выполненном кейсе, о том, что нужно действовать так: записывать разговор, отсылать запись в органы, а они с этим разбираются. Надо сказать, что полиция отреагировала очень оперативно, я сделала пост у себя на страничке в Instagram, отметила пресс-службу МВД. Со мной тут же связалась ее руководитель, и мы с ней очень хорошо поговорили, она сказала, что такое нельзя спускать. Потом ко мне пришел молодой следователь в белой рубашке — такой нарядный, симпатичный, понимающий. Я ему все обстоятельно рассказала: как узнала по GetContact, кто мне звонил, как переписывалась с ним по Whatsapp, как выяснилось, что это не он звонил и можно подключаться к чужим номерам. Я еще раз говорю, что не испугалась, а разозлилась из-за того, что чувак так радостно хохотал, когда я ему сказала про Советский райотдел. «Мой брат там работает, что мне будет?» — говорил он. А это же настолько отвратительная примета нашего времени, что я решила довести дело до конца, чтобы родство в структурах МВД не служило индульгенцией и не защищало мелких негодяев. Я думала показать, что бороться с ними намного легче, чем многие думают. Но оказалось, что нет. — Что было дальше? — Я ждала с 24 июля до 20 августа, и с каждым днем молчания ответственных органов на меня наваливалась какая-то глухая тоска. Я вдруг поняла, что у меня начались панические атаки, а они совершенно для меня не характерны, потому что у нас тут рефлексировать особенно не принято. Если на тебя наезжают, то нужно сразу включать рога и двигать вперед, даже если ты боишься, потому что показывать это нельзя. Была бы я поумнее, то выведала у звонившего побольше информации. Но по разговору видно, как у меня включилось немедленно: «Ты кто такой? Иди-ка сюда». Меня просто разозлило еще то, что им поручили разобраться с феминистками. Мне уже надоело у людей спрашивать, что вообще они знают о феминизме, и выслушивать какую-то несусветную ересь в ответ. Но когда я публиковала этот разговор в соцсетях и сказала, что подала заявление [в полицию], мне дружественные правозащитники сразу посоветовали на время уехать. Я гордо отнекивалась, бравировала своей смелостью, но в какой-то момент почувствовала, что мне тяжело находиться там. И вот 20 августа я уехала из нежно любимого Дагестана, с его традициями и скрепами. — Куда? — Мне не хотелось бы говорить, где я сейчас нахожусь, но я за пределами России, потому что там меня везде бы преследовало ощущение, что здесь небезопасно, что я очень уязвима и ничем не защищена. И уже когда я приехала [в другую страну] и почти не выходила на улицу, я поняла, что меня серьезно накрыло. Хотя что такое депрессия, мне всегда было непонятно. Я человек легкомысленный и люблю драки — такая уж среда дагестанская, в которой я росла. Я агрессивна сама по себе, привыкла давать отпор и не думала, что меня так накроет ощущение беспомощности и уязвимости. — Не жалеете, что уехали? — Нет, конечно. Я все равно продолжаю заниматься своими делами. Я как редактор «Даптара» и как активист женозащитной группы «Марем» продолжаю заниматься теми же делами, просто на «удаленке». Я не жалею, но я вернусь. У меня, конечно, была куча возможностей на протяжении всей моей журналистской деятельности с 1999 года попросить убежища и уехать из Дагестана. В частности, после публикации статьи о женском обрезании на меня оказывалось очень большое давление, обрушилась куча ненависти и угроз. Но я всегда немножко отдыхаю и возвращаюсь. — В какой момент вы вернетесь? — Я хотела, чтобы во время моего отсутствия мне дали ответ, почему не было возбуждено уголовное дело. Я узнала об отказе в возбуждении уголовного дела только из публикации Лидии Михальченко, которой сказали об этом в пресс-службе МВД. Моя дочь сказала, что никакой корреспонденции мне не приходило, и я не знаю, по какой причине мне отказали. У меня есть предположение, согласно бритве Оккама, что звонивший вычислен, но он действительно является родственником полицейского чина. — Если он сказал, что ему поручили, то, думаете, есть какое-то задание сверху бороться с феминистками? — У меня до этого много раз были столкновения с нашей прекрасной полицией. В частности, во время проведения в Махачкале аниме-феста. Это была громкая история. Анимешников сразу приравняли ЛГБТ. Это у наших скрепоносцев в голове почему-то все привязано к ЛГБТ. Я никогда не видела, чтобы сами ЛГБТ так много об этом говорили, как наши люди, ратующие за традиции. Для них феминизм — это ЛГБТ, анимешники — это ЛГБТ, митинги — ЛГБТ, даже Навальный для них, наверное, немножечко ЛГБТ. К этому аварскому театру пришли порядка 100–150 молодых людей в майках «Имамат Дагестан» — группы в Инстаграме со скрепниками и борцами. Они детей травили, а сотрудники милиции Советского райотдела, которых вызвали для охраны этих детей, вместо этого их оскорбляли, называли «шлюхами» и «пидорасами», а потом таскали по райотделам. Как мы видим, полиция наша — кровь от крови и плоть от плоти той самой не рассуждающей тупой толпы, которая хочет громить, наказывать и сажать на бутылку, и этим отстаивать нравственность и мораль. На каком уровне было спущено это распоряжение и было ли оно вообще, я не знаю. Но я примерно представляю, как это происходит, поскольку все эти опера, которые приходят и начинают беспредельничать, — это потенциальные члены таких групп «борцов за нравственность». — А эта борьба за нравственность усиливается в последние годы? — Да, и я думаю, что тут отмашка даже не из Дагестана, отмашка дана на уровне России. Когда произошел этот казус с аниме-фестом, я подумала, что у нас вообще сумасшедшие, полезла смотреть и нашла публикации у условных соловьевых-киселевых, что аниме развращает. Люди просто сразу ассоциируют аниме с хентай, о котором я вообще не знала. То есть государство пугает все, что не санкционировано сверху. Потом уже моя дочка устраивала со своими подругами монстрацию, и я просто снимала на телефон, как забирают у моих внучек плакатик с надписью «Бабайка уходи, я хорошая» и рвут его. У меня же пытались отнять вырезанную из картона рыбу, на которой было написано «Экзистенциальная треска». Одному из мальчишек влетело, я видела, как он убегает, слышала, как он кричит. Говорили, что его били головой об какую-то тумбу. Нескольких человек забрали, в том числе организатора монстрации. Поэтому я думаю, что отмашка идет сверху в связи с укреплением скреп и клерикализации страны. — Скрепы на Кавказе имеют более выпуклую форму. — Это да, мы же отражение России в увеличительном стекле. У нас все те процессы, которые в России текут вяло, обострены, потому что мы Кавказ. Они тут принимают совершенно чудовищные формы, потому что рядом Рамзан со своей Чечней. Многие у нас смотрят туда увлеченно и говорят: «Нам бы такую власть, тогда бы ничего такого не произошло». Мне все время хочется их трясти за плечи и говорить: «Вы, идиоты, вы серьезно хотите в концлагерь? Пусть даже охранником?» И мне кажется, что да, хотят. — Проблем из-за роста консерватизма становится только больше? — Безусловно, ведь самая главная проблема, которой я занимаюсь, это защита женщин. А у нас сама мысль о том, что будет принят закон о профилактике семейного бытового насилия, вызывает у всех нервические судороги. Устраиваются круглые столы, говорится, что это приведет к развалу семьи. Алло, ребят, я не понимаю, что это за семья, где кому-то невыносимо жить. Ее надо разваливать, ногами подходить и пинать, чтобы развалилась, и доставать оттуда человека, который просит о помощи. Я занимаюсь самыми уязвимыми группами — женщинами, детьми и ЛГБТ. Традиционалисты боятся, что из их власти кого-то забирают, что я их своими хилыми силами как-то ослабляю. Они возмущены. — Как работает ваша группа «Марем»? — Она так работает, что я каждый день девчонкам пишу: «Слушайте, я знала, что мы что-то можем, но не представляла, что мы можем столько». — А чем именно она занимается? — Я скажу, что всем абсолютно. У нас есть группа юристов-волонтеров, в основном девочек, практикующих юристов. Мы закидываем кейс в эту группу и спрашиваем, кто возьмет. И они берут наперебой. Мы стараемся, чтобы те кейсы, где есть кавказская специфика, брали наши девочки с Кавказа, которые понимают, где закон сработает, а где нет. Есть такая же группа психологов, где только девочки. А бывает такое, черт возьми, что человеку просто надо выговориться. Рассказать о том, что ее изнасиловали несколько лет назад, а она до сих пор ходит с этой бедой и виной, и ей некому даже рассказать об этом, потому что ее не поймут и скажут, что сама виновата. Рассказать о том, что отец мужа пристает к ее маленькой девочке, а муж сказал ничего не делать, пока он не вернется. Мы стараемся сделать то, о чем нас просят, мы не гоним их в суд, потому что я понимаю, что правосудие у нас кривое, и не все могут это выдержать. Или был случай сексуализированного насилия в отношении малолетней девочки. Я нашла ей прекрасного адвоката, парня который бесплатно с ней работает. Я сама ездила с ней как ее представитель на заседания суда. Когда нужно, я держала ее за руку, когда нужно — давала водички, а когда нужно — лезла со своими замечаниями в судебный процесс. Я понимаю, в какой ситуации оказывается женщина на суде по таким делам. Это атмосфера казармы, где мужчины понимают друг друга с полуслова и хихикают друг с другом, а ты кавказская женщина и не можешь даже произнести фразу «принудил к оральному сексу» или «изнасилована анально и вагинально». Кавказские женщины при этом смущаются, а я нет. У меня есть свои преимущества. Бывают запросы на экстренную эвакуацию, и этим тоже занимаюсь я, потому что у меня есть опыт, и я это уже делала много раз. Когда говорят: «Меня убьют, пожалуйста, помогите уехать». Я не разбираюсь, насколько правдиво обращение и насколько реальна угроза. Я считаю, что если от взрослого совершеннолетнего человека поступает просьба о помощи, то не нужно ничего спрашивать, нужно сразу вывозить, а потом уже разбираться. Я просто знаю кучу случаев суицида, когда человек был загнан в тупик, полез в петлю или отравился таблетками, хотя реальной опасности и не было. Сначала нужно человека поместить в относительно защищенное место, а потом уже разбираться с кейсом. И если есть возможность примирения с семьей, то, конечно, желательно это сделать, потому что для кавказской женщины оказаться оторванной от семьи — очень травматично. — И это еще не все? — Недавно у [другой участницы группы] Марьям Алиевой (автор инстаграм-блога «Дневник горянки» и книги «Не молчи». — Ред.) за месяц было 27 заявок о шантаже фотографиями. Интимные фото скидывают в эти поганые, мерзкие группы, которые никто не прикрывает, и девушек шантажируют. Чтобы выкупить фотографии у этих мерзавцев, нужно заплатить деньги, но они их удаляют в одной группе, а потом перебрасывают в другую.   Источник